У меня особые отношения с Дьяволом...

У меня особые отношения с Дьяволом. По крайней мере, мне так кажется.

Когда мне было лет 6, он приснился мне в виде флага — три красных черта на белом фоне, словно детские аппликации, вырезанные из красной бумаги. Я проснулся в слезах и ужасе.

Два года назад из-за Дьявола у меня впервые случился сонный паралич. Мне приснилось, что я блуждаю по какому-то готическому зданию в центре Киева среди целующихся парочек, бухающих компаний и странных витражей. На одном из этажей я встречаю странного человека, который начал рассказывать мне о том, что коммунизм на самом деле был создан для борьбы против Люцифера. На том же этаже также выгуливал овчарку Никиты Пидгора

Мы втроем останавливаемся возле какой-то жуткой фрески, из которой начинает отчетливо проступать фигура Бафомета. Никита Пидгора, его овчарка и человек резко ретируются, а я просыпаюсь, не в состоянии шевелиться, что-то нечленораздельно мыча и пытаясь закричать, с четким ощущением, что дьявол стоит у изголовья моей кровати. А я даже не могу повернуться и посмотреть на него, потому что все тело словно сведено судорогой, весь мир как в тумане, и единственный звук, который я слышу — это сердце, рвущееся из моей груди, а единственное, что я чувствую, кроме тотальной беспомощности — как слюна стекает на подушку из уголка моего рта.

Сегодня ночью мне снова приснился Дьявол. Во сне я работал охранником хипстерского коворкинга, в котором по ночам что-то происходило непонятное и странное. Атмосфера становилась гнетущей, ощущалось присутствие чего-то инородного и высасывающего. От смены к смене я пытался разгадать загадку, почему так меняется психосфера, почему становится так страшно и одиноко, почему возникает ощущение, что за тобой пристально следит что-то невыносимо могущественное, но не мог найти зацепок.

Дьявол явился в одну из ночей. Он выглядел как рыжий бородатый хипстер в лыжной шапке и желтых лыжных очках. Он возлежал во мраке на подоконнике как полковник Курц в келье в исполнении Марлона Брандо из фильма «Апокалипсис сегодня», курил айкос и говорил со мной.

«Смотри», сказал Дьявол, и перед моими глазами появились гроздья белого светящегося винограда, по которому расползались черные смоляные метастазы, то отступая, то еще больше оплетая виноградную лозу, поглощая свет ее ягод, проглатывая их.

«Ты видишь эту виноградную лозу? Это душа», сказал мне дьявол.

«Ты видишь эти черные метастазы? Это я», сказал мне Дьявол.

«А теперь смотри», сказал мне Дьявол, и я увидел бесконечное количество виноградных хитросплетений, мерцающих, гаснущих и ярко горящих, словно я оказался внутри нейросети.

«Смотри», сказал мне Дьявол, и я взмыл в космос и увидел бесконечное темное пространство, в котором происходили взрывы серебряного света; увидел неоднородную и очень густую тьму, миллиарды гаснущих звезд, миллиарды ярких вспышек, черных пятен, огромные потоки черной ртути, которые оплетали серебряные линии и виноградины. Мир темнел, черных всплесков становилось больше, чем серебряных вспышек, свет не побеждал, а находился в осаде.

«Смотри», сказал мне Дьявол. Но я и так уже достаточно охуел, не выдержал и проснулся.

Мое отношение к Дьяволу неоднозначно. С одной стороны — первобытный страх христианских стереотипов, настоящий мистический ужас. В раннем детстве одной из моих любимых книг была Библия для детей, которая была совсем не для детей. Такое красочное и живодерское описание пыток христиан язычниками, как в этой милой книжке, можно сравнить с животрепещущим описанием казни Робера-Франсуа Дамьена, попытавшегося убить (неудачно) короля Людовика ХV, с которым я ознакомился гораздо позже.

В более старшем возрасте жизнь меня постоянно сталкивала со свидетелями Иеговы. Соседские пацаны по даче, с которыми я дружил, были из религиозной семьи иеговитов, а моя покойная бабушка коллекционировала журналы «Черной Башни», которые я с любопытством почитывал. Дьявол, Сатана — это были, пожалуй, самые пугающие слова в моем детском и подростковом лексиконе.

С другой стороны — восхищение Дьяволом. Искусство гуманизировало Дьявола, сделало его сопереживательным, и это, наверное, одна из главнейших его побед. Из босховско-бэконовских мистических воззрений он постепенно начал превращаться в нечто неоднозначное, энтропическое, как Мефистофель у Гёте; величественное и царское как в «Потерянном рае» у Мильтона. Потом у романтиков он вообще стал бунтарем, посмевшим сопротивляться абсолютной божественной власти, главным революционером всей человеческой метафизики, и примером для подражания. А в ХХ веке деконструкции всего подряд и по сей день Дьявол — неотъемлемая часть поп-культуры, ее главный антагонист, покровитель и вдохновитель.

Христианский дуализм беспросветно мучителен своей простотой. Искусство мучительно своими сомнениями, своей постоянной динамикой преображения смыслов.

Мои отношения с Дьяволом напоминают влюбленность — это когда ты восхищаешься объектом издалека, идеализируешь его, но боишься, что он тебя заметит и заговорит с тобой. Иначе тогда нужно будет что-то говорить, краснеть, в чем-то признаваться. Но что будет, если наш Отец узнает? Что, если ты, кинув косой взгляд на Дьявола издалека, уже обречен, как граф Уголино, грызть в аду черепа своих детей? Или вечно будешь жеваться в пасти Люцифера как предатель божества, который окажется дегуманизированной босховской тварью?

Похоже, что такие метафизические ужасы — признак глубокой религиозности.

Или же оправдание своей неспособности быть клевым как Дьявол, проживая свою жизнь в смирении как истинный христианин, с руками на одеяле, отказывая себе в бурлящей, страстной и яркой жизни.

Автор: 
Даня Панимаш